Глаза голубой медузы
втянули морские дали.
По щупальцам путь к ним сужен.
К воде доберусь?
Едва ли...
Скучают мои русалки,
не смея наверх подняться.
Прозрачных зонтов атаки
боятся
и жутких плясок.
Испуганы также рыбы.
Уходят в глубины моря,
где, может быть, не погибнут
от взгляда живой горгоны.
Усеяно побережье
безжизненными камнями,
чей опыт был безуспешен
от встречи...
Лежат слоями
и ловят морскую пену,
прохладою утешаясь.
А может и мне стать пленной?
Даль сказочно голубая...
Есть нечего. В карманах - дыр искусство.
Пиджак сползает с голого плеча.
В мудрёной голове от строчек густо.
Душа полна идей и горяча.
На пуговице (на последней) виснет
осенний ветер с целью - оторвать.
Болтается на ниточном дефисе
округлая застёжка... но жива.
От сладкой, извивающейся дрожи
с позором разбегаются грехи.
Ночная тень за днём летит и множит
голодные, проворные стихи.
В пустыне, где акриды мёдом пахнут,
неплохо пальцем на песке писать.
Слова, взлетая ветреным размахом,
горячим шрифтом сыплются в тетрадь.
Горизонт... и опять горизонт...
Я шагаю в разлитую вечность,
где смешались закат и восход,
превращаясь таинственно в нечто.
Темы будущего не тверды,
эластичны, подвижны и шатки.
Словно призрачный тающий дым
то вдали, то плывут в полушаге.
Край невнятного неба ловлю
и в ладонях легонько сжимаю,
открывая дневное меню,
чтобы видеть как тексты в нём тают.
Вздыхает горная смола.
Её мешают с мелким щебнем.
Забыть текучесть,
затвердеть,
ложиться тяжестью зачем-то
велят на землю.
Мол, пора
принять асфальтовый обет:
ровнять дороги плотной гладью
в угоду шумным скоростям,
и тёмно-синею эмалью
чуть отражаться в небесах.
Теснить цветы и всё живое.
Какие странные дела...
И в чёрном сердце нет покоя.
Асфальту хочется быть морем,
и чтобы лодочка плыла.
Город стоит. Горы - выше.
Рядом волнуется море.
Кот кувыркается рыжий.
Ветер на крышах упорен.
Тянутся вдаль тротуары,
шаг удлиняя прохожим
к паркам, бассейнам и барам.
К храму ведёт бездорожье.
Город, как горы, недвижим,
крепок стенами зачем-то.
Для незнакомых, но ближних
кем-то растянуто время.
Ходят сокрытые божьи,
в теле толпы растворяясь.
Статус имеют прохожих,
тайну любви не теряя.
Свет рождает похожий свет,
строит город из красок солнца.
И рисуется силуэт
на свечах...
Но он распадётся.
Выгорается воск.
Темны
отголоски свечного пепла.
Не черны, но и не белы,
словно вечер, морская пена.
Никогда не молчит вода.
Создаёт облакам престолы.
Возрождаются города
атеистам и богословам.
В них живут размешав тона,
рассыпая повсюду пепел.
Ночь - для первых,
вторым - луна,
светлый день - неизвестным
третьим.
Мой город в краски яркие одет.
Небесность примеряет голубую.
На солнечном кулоне пятен нет.
Грядущий день их снова нарисует.
Раскачивает ветер провода,
пытаясь прочитать чужие мысли,
летящие в другие города.
Столбы старательно штурмуют выси.
Открыта дверь в сегодняшний простор
для певчих птиц, готовящих торнадо.
На проводах повисла нота "соль".
За нею - "ля".
И "фа" пригрелась рядом...
Рассыпалось лето весёлым горошком
по звонким дорогам наполненных дней.
Осталась прохлада в задумчивом прошлом,
боясь раствориться от жарких лучей.
Ничто не мешает гороху резвиться,
веснушками прыгать на щёки и нос.
Ларец, где лежал он как часть реквизита,
раскрылся и моде диктует прогноз.
На шляпе - поля приготовили пашню
для лёгких и сочных округлых мазков.
Смешной сарафанчик хлопчатобумажный
украсился яркой игрою шаров.
Горох никогда не выходит из моды,
разбросан по небу фантазий и тем.
Летают по кругу закаты, восходы
рассеянно, в крапинку, и в простоте.
Господин, повелительный разум,
над судьбой восстаёт, словно крест.
Директивы, команды, приказы...
слышен только его благовест.
Непорочен, правдив и логичен,
всё по полочкам и на местах.
Упорядочив сутки, привычно
ситуацию держит в руках.
Контролирует сердце и в доме
держит пленника, пылких страстей
не допустит. Под твёрдой ладонью
бьётся узник в густой тесноте.
Иногда просит песен и танцев,
нежных слов и признаний в любви...
Разум глупости слушать не станет,
не для ясной они головы.
Правят жизнью армейские нормы,
на блаженство и радость - табу.
Удручённое сердце покорно
и безвыходно шепчет - умру...
Упало солнце в тёмный омут лужи,
хотя для той нет состояний хуже,
чем прикасания протуберанцев
к прохладной влаге.
Солнечный румянец -
не тема для возвышенных мистерий.
Чернее ночи дождь бывает серый.
В нём, пробуждаясь, бродит дух готичный,
не отражаясь в лужах.
Безразлично
потом уходит в небо испарений,
на облака накладывая тени.
Наденет маску гордости и плача
и вновь вернётся, солнце озадачив.
Дождь осенний не раз повторится.
Раскрутились небесные краны.
Проливается дерзко водица
на жилые дома, рестораны,
на людей. Размывает дороги,
чтобы не были полосаты.
Привлекательна сырость немногим...
Наполняются кинотеатры.
Городское граффити не слышит
шум потока, любуется цветом.
Мажет стены, стремится на крыши -
тучи серые кисточкой метить.
Сильный дождь или слабый... неважно
для того, кто на красках помешан.
На стене - сотни две персонажей,
и для новых находится место.
В крепком граните - характер,
сила, стремление к власти.
Можно ли твёрдое ранить?
Можно... но только отчасти.
В целом он встроен веками
в монументальность дизайна.
В лету всё вечное канет,
но не свалить истукана.
Боги, гранит отвергая,
к мрамору взоры склонили.
Лёгкая сущность, живая
в камне струится вполсилы,
строя дворцы и фонтаны,
в творческий зуд вовлекаясь.
Мягкость легко можно ранить,
свет изгоняя из рая
в рыхлость песчаной породы,
где забываются боги...
Твёрдый гранит держит своды,
с небом ведя диалоги.