Прояснилась тайная дорога,
по которой ты ко мне идёшь.
В полусвете месяца ночного
и в тени, скрывающейся днём.
Недоверие к дневному свету
и к неярким отблескам луны
отразились на твоём портрете...
Но мазки судьбы нанесены.
Взгляд суров, надменен, где-то грозен.
Молчаливо сложены уста...
Устрашить меня твой вид не может.
Кисть послушна и смела в руках.
Вижу я смущенье совершенства
в зашифрованных чертах любви,
в неуверенных и резких жестах
нарисованного визави.
Там, где просто,
ночь и день не спорят,
каждый только свой считает шаг.
Лишь сойдутся ненадолго взоры
антиподов,
к полюсам спеша.
Ночь идёт в привычное затменье,
погрузив себя в анабиоз
и воздвигнув против света стены,
чтобы в мире всё отоспалось.
День летит к весёлым шумным будням
и считает каждый светлый час.
Там, где просто,
сложностей не будет -
ночь и день не спорят ради нас.
Жизнь чужая наблюдается в театре.
Не участвуя, участвуешь в спектакле.
То вздыхаешь, то смеёшься...
но в антракте
запиваешь впечатление сиропом.
Кофе тоже помогает от озноба.
Утешенье окончательное -
сдоба.
Снова плачешь и смеёшься, но не очень.
Хочешь действо чтобы длилось покороче.
В гардеробную скорей,
без проволочек!
Сняв чужую боль, берёшь свою одежду.
Возвращаешься домой почти безгрешным.
Утром, выпив чёрный кофе,
станешь прежним.
Чёрный цвет опасен и серьёзен
для чистосердечной простоты.
Водит углем острым по берёзе,
добавляя тёмные черты.
Белое противится как может
и слезами омывает ствол.
Раны появляются на коже,
превращая древо в божество.
Тополя не спешат говорить.
Тёмной магией ели шуршат.
У берёзы загадочный вид...
Март уходит,
замедлив чуть шаг.
Пахнет свежестью нежной весна,
раскрываясь в подросших цветах.
Глаз моих непроглядность черна,
темнота и беззвучность в словах.
Ты молчишь на семи языках,
с тополями на равной волне.
На берёзе оставленный знак
пусть расскажет тебе обо мне.
Не волнуйся, я ниже,
но дана тебе свыше,
чтобы ты стал собою -
стройным дубом.
Травою
мне расти, зелениться,
собирать в кучу листья
для сжигания лишних.
И укладывать в ниши
гениальные мысли,
до весны чтоб хранились
в желудёвых темницах.
Я листаю страницы
наших будущих песен.
Не волнуйся...
чудесны.
В них пылает кострами
то, что было не с нами.
Для тебя и себя город строю
на ладони пустынной земли.
Для двоих.
Но поселятся трое...
На троих будем время делить.
Изумрудный оттенок на крышах
привлечёт экзотических птиц.
Наши храмы потянутся выше,
чтобы небо на землю спустить.
Третий будет летать между нами
и гасить междометия ссор,
совещаться ночами с богами
до момента включения зорь.
Строю город наивных фантазий
из камней изумрудной любви.
Потемнеет, разрушится сразу,
если третьего, скажешь, гони.
Разбираю цифры словно бусинки,
бисер дней вплетая в ожерелье.
И сияют пойманные узники,
принимая непреклонный жребий.
Только Пи-число не поддаётся мне,
заключая жизнь в себе иную.
А за ним,
как птицы перелётные,
улетают цифры остальные.
Может, в них зачатки вечной радости
или зёрна будущей печали...
Молча Пи,
как межпланетный парусник,
проплывает мимо не причалив.
Не найти его в среде надёжности.
Три-четырнадцать...
а дальше - вечность.
В числах есть законченность и тождество.
Пи - полёт, свобода, неизвестность...
Туман вдоль дороги стелется
волокнами серой пряжи.
Сказала когда-то дЕвица
(из сказочных персонажей),
что мир наградит полотнами.
И что-то про пир другая...
Завесы бывают плотными -
не выйти.
Себя ругая,
наощупь плетусь с надеждою
на лучик в холодном царстве.
Ни улиц, ни парков...
Где же вы?
Несказочное коварство.
Боюсь разминуться с домом я,
где пахнет теплом и кашей.
Ах, как эта хмарь не вовремя
везде разбросала пряжу!
Мне мудрую рукодельницу
на помощь -
богатыря бы...
Сидит на печи бездельником,
а может помчался к жабе
стрелу вызволять.
Надеяться
в обманном плену тумана
не стану на третью девицу.
Самой выбираться надо.