- Dark Blues
* * *
Белый клоун
- Spoken-Word Blues, Dark Cabaret, Atmospheric Ballad
(Intro ) Мой костюм - из пыли и лунного света. На лице - трещины, а не улыбка. Я красил губы белой краской, Чтобы не видно было, как я курил за кулисами. Мир - это цирк, где все зрители пьяны, А я - тот, кто падает, но не смешно. (Verse 2 ) Я думал: быть смешным - это работа, Но никто не платит за правду. Каждый раз, когда я падаю, Я проверяю - жив ли ещё мой скелет? А смех - это просто звук пустоты, Ударяющий о брезент шатра. И я выхожу под этот свет, Который режет, как стекло! И кричу беззвучно! И кружусь, пока не упаду! Потому что клоун - это тот, кто плачет, Когда все уже ушли! (Verse 3 ) А теперь я сижу в своей гримёрке, Стираю грим рукавом. В зеркале - человек без лица, Который когда-то хотел быть кем-то. Но белый клоун не умирает, Он просто перестаёт быть видимым.
* * *
Чёрный лёд по раскалённому мосту
- Noir Chamber Punk + Blues-Tinged Cabaret + solo Gilmor + Уоллесовский слой смысла + Буковски: бытовая грязь + Цветаевский нерв + Lady Blackbird (чтобы мелодия работала) + Amanda Palmer (чтобы театральная дикция и полуречь + Anja Plaschg для "неоклассической" камерности + Ника Роза Данилова - может держать камеру и тишину, а потом "взять зал" одной длинной фразой - это идеально для схемы "нерв -> музыка -> нерв"
Мост дрожит от тепла, которого нет. Асфальт плавит следы. Остаюсь я. И где-то там, внизу, течёт река из пустых билетов, а я держу свой - до станции "Потом". Здесь каждый фонарь - свидетель с плохой памятью. Он моргает: "Да, видел. Нет, не помню лиц". Я иду и слышу, как мысли падают в карман, звенят монетами, которых не хватит на обратный путь. А в воздухе - запах жжёной резины и чужих духов. Кто-то оставил шарф на перилах. Он треплет ветром, как флаг сдавшегося государства. Я не трогаю его. Я уже сдалась раньше. И если шагнуть вперёд - будет пустота. А если шагнуть назад - будет та же пустота, только с знакомым вкусом. Я выбираю третье: стоять и жевать время, пока оно не станет резиновым и безвкусным. Чёрный лёд на раскалённом мосту - это я. Это мой способ не сгореть и не упасть. Я держу равновесие на лезвии "между", а внизу - не вода, а молчание, которое ждёт. Чёрный лёд на раскалённом мосту - это не метафора, это инструкция по выживанию. Заморозь себя внутри, но пускай снаружи кипит смола, чтобы хоть что-то казалось живым. Ко мне подошёл мужчина с глазами как пролитый чай. Сказал: "У вас лицо, как у того, кто ждёт поезда, который отменили". Я кивнула. Он ушёл, оставив в воздухе вопрос, который я не успела задать себе самой. А потом начался дождь. Не настоящий - из кранов где-то выше. Капли падали на асфальт и сразу испарялись. Как мысли, которые не долетают до слова. Как обещания, данные во сне. И вот она - точка. Та самая, где время ломается пополам. Где можно крикнуть в пустоту и услышать свой голос возвращающимся чужим. Грубым. Безжалостным. Он говорит: "Ты не герой. Ты просто тот, кто дольше всех стоит на мосту". Я больше не жду. Я считаю трещины в асфальте. Их здесь ровно сто и семь. Каждая имеет имя. Одна из них - моя. Та, что образовалась, когда я поняла, что мост никуда не ведёт. Он просто есть. И я на нём. И этого достаточно. Мост остаётся. Лёд тоже. И этот странный, неудобный покой.
* * *
Любовь в бетоне
[Intro - piano noise, long delay] Станция гаснет... как если бы никто... и никогда... не приезжал сюда. [Verse 1 - низкий регистр, аккорды мягкие, сплошное дыхание между строчками] На табло - ни одного прибытия. На скамейке - мой вчерашний след. Я ждал не тебя... а доказательства, что мир ещё дрожит от шагов. [Short pause - feedback guitar swell] [Verse 2 - мелодия на выдохе, неровная, дрожащая] Проводник спит в пустом вагоне. Звук камешка в ботинке - мой метроном. Я думал - будет сцена. Но остался только фон. И вокзал... как нелюбовь, оформленная в бетон. [Guitar solo - clean sustain, почти сломанная мелодия, 10 тактов] [Verse 3 - чуть выше регистр, дыхание ускоряется] Ты не придёшь - это я опоздал. На себя. На вопрос. На возможность не петь. Но пока стрелка стоит, я ещё... здесь... в этом зале ожиданий без дверей. [Whisper outro - удар по струне и затухание] Если ты где-то... пусть тебе приснится этот аккорд... как доказательство.
* * *
Рождественский сбой с Эми Уайнхаус
Рождество. Пустой вагон. Снег как пепел на ресницах. Город тихо жует меня, будто сдачу в рукавицах. Я вышла не за чудом - за паузой, за щелью, где можно не быть ни героем, ни целью. Ты у автомата воюешь с монетой, и мишура на шее - чужая примета. Твой кофе - наказание, мой взгляд - неприличный, мы делаем вид: это просто логично. Слова экономим, как мелочь в кармане, и город кивает: живи без названий. Мы пишем хит на кухне - чайник шипит как злость, вино на языке, бренди в груди - и правда насквозь. Окно не закрывай - пусть слышит нас район, мы двое из ошибки, но это наш закон. И если завтра спросит свет, кто тут был и зачем - скажи: это был шум, и он остался всем. Тетрадь в крошках, аккорды как драка без правил, ты режешь мой текст и смеешься: оставил. Я хотела бы быть взрослой, но пальцы дрожат, как будто внутри идет свой парад. Ты просишь не делать красиво - делать точно, и каждая точность выходит мне ночью. Мы клеим куплеты, как вывески криво, и слушаем, как молчит коллективно. Мы пишем хит на кухне - чайник шипит как злость, вино на языке, бренди в груди - и правда насквозь. Окно не закрывай - пусть слышит нас район, мы двое из ошибки, но это наш закон. И если завтра спросит свет, кто тут был и зачем - скажи: это был шум, и он остался всем. Утро приходит без грима, без жалости, без лица, телефон вибрирует - стая, и каждой нужен кусок конца. Я не спасаю - я просто несу твой огонь осторожно, как спичку в ветру, где любое слово возможно. Не надо клятв - они пахнут железом. Дай мне воды - и молчание трезвым. Мы пишем хит на кухне - чайник шипит как злость, вино на языке, бренди в груди - и правда насквозь. Окно не закрывай - пусть слышит нас район, мы двое из ошибки, но это наш закон. И если завтра хвост придет - сплетня, боль, полоса - пой, пока не погасло. Пой. До конца. Рождество прошло. А песня - нет.
* * *
Обнажённая Богородица
- Post-Grunge, Alt Roc
* * *
Обнажённая мадонна
Ночь - как витрина: стекло и суд. Сторож зевает. Иконы спят в пуху. Я вхожу, как в чужую молитву - без права на звук, но с правом на дрожь. Там она - без одежды, без оправ, без этих приличных листьев и легенд. Золото фона - как сдача за грех, а кожа - как правда, которую не вернуть. И я, городской, с похмельным умом, пытаюсь стоять, как будто я свет. Но свет - это хищник. Он ест имена. Оставляет одно: "смотри". Обнаженая мадонна... не стыдись. Стыд - это я, это мой карманный суд. Ты держишь пустоту, как ребёнка без сна, и тишина у тебя - на руках. Обнаженая мадонна... не проси. Просьба - для тех, кто ещё торгуется с небом. Ты просто стоишь - и мир не врёт ровно настолько, чтобы я не умер. Я думаю: "святость - это форма боли?" И тут же ловлю себя - умничаю, вру. Святость - это когда некуда деть свои ладони, кроме как в воздух. В музее пахнет воском и пылью. Как в храме, где Бог устал быть правым. Я шепчу: "прости" - кому? Тебе? себе? тому, кто придумал одежду словам? И вдруг - как удар: неон из окна режет твой нимб на ломтики, в такт. Я слышу, как кровь у меня учится петь - без разрешения, вслух. Я не святой. Я не вор. Я просто пришёл посмотреть, как свет не отворачивается. Не делает вид. Не надевает перчатки. Скажи, мадонна: где граница? Где кончается "образ" - и начинается "тело"? Я спрашиваю - и сам же сгораю: вопрос мой пахнет железом. Когда соло стихает - остаётся простое: ты не прикрылась. И мир не рухнул. Значит, ложь - не в тебе. Ложь - во мне, в моих спасательных "надо" и "нельзя". Я выхожу на улицу - мокрый декабрь. Фонари - как дешёвые свечи. И вдруг понимаю: свет не спасает. Он просто дышит. И этого достаточно. Обнаженая мадонна... я не буду тебя оправдывать. Оправдания - это одежда для страха. Я лучше оставлю себе пустые ладони... и этот свет - внутри.
* * *
Пепельный бар
- Ghost-blues cabaret noir
Я пою из Того света - там, где счетчик не щёлкает, где ангелы курят в подъезде луны и молчат, как свидетели. Здесь бар без адреса. Вывеска - "Потом". Столы из времени, скатерти из "не успел". Я сдал свой паспорт в гардероб, получил номерок - и стал никем. У смерти руки липнут к стакану, как у музыканта к последней струне. Я говорил: "не верю", как будто это броня. А броня - это тоже "мне". Налей мне тьму - но так, чтоб свет сквозил. Я пью за тех, кто дышит, не умея. Любовь - не рай. Любовь - это стиль падения с лестницы, держась за перила. Налей мне тьму - и дай ей голос мой. Пускай хрипит, как дверь в ночной аптеке. Я с Того света. Я живой ровно настолько, чтобы петь о человеке. Я видел небо. Там бухгалтерия. Крылатые, в очках, считают наши "зря". И каждому выдали маленький нимб - как сдачу, как штраф, как "пора". А мне сказали: "ты шумел". Ну да. Я шумел, потому что иначе - пустая посуда внутри. И сердце стучит, как кулак по удаче. Я помню землю: вино, железо, смех на грани. И женщину, что смотрела так, будто нож прятала в герани. Налей мне тьму - но так, чтоб свет сквозил. Я пью за тех, кто дышит, не умея. Любовь - не рай. Любовь - это стиль падения с лестницы, держась за перила. Налей мне тьму - и дай ей голос мой. Пускай хрипит, как дверь в ночной аптеке. Я с Того света. Я живой ровно настолько, чтобы петь о человеке. Скажи мне имя - и я его не вынесу. Имя - это крюк, на который вешают душу. Скажи мне "останься" - и я останусь, но в звуке. Я не умею иначе. Я весь - из "не получится". Там, на земле, всё любят "навсегда". Здесь "навсегда" - ржавая монета. Я крутил её в пальцах - и понял: цена у света одна - быть светом. Так что прости, если песня царапает. Царапина - это знак: ты ещё не мрамор. Я пою из Того света, чтоб ты на этом не стала тенью раньше срока. [Final Refrain - громче, затем резко пусто] Налей мне тьму - но так, чтоб свет сквозил. Я пью за тех, кто дышит, не умея. Любовь - не рай. Любовь - это стиль держать свой ад, не выдавая шеи. Налей мне тьму - и дай ей голос мой. Пускай хрипит, но попадёт в дыханье. Я с Того света. Я живой в твоём "сейчас". И это наказанье. И если услышишь ночью, как по стеклу идёт дождь - это я репетирую тишину... и снова срываюсь в дрожь.
* * *
Пьяный Санта
В баре ёлка кособока, как судьба после зарплаты. Мишура на батарее сохнет, пахнет пивом и ватой. Сочельник. Снег в окне грызёт неон. И мир такой честный, что хочется в морду... и в лоб крестом. Он входит в красном, но красный уже не праздник - красный как чек, как кровь у носа, как чужой приказ. Шапка в кармане, борода в табачной крошке. Санта-Клаус. Пьяный. Святой поневоле. Сбитый с рельс. Сел. Заказал воды. Потом ещё воды. Потом сказал: ...плевать... и взял бурбон. И глаз его, как лампочка в подвале, мигает: то вера, то ярость, то сон. Сочельник, сочельник - я не ангел, я чековый гвоздь. Я дарю вам картонные звёзды и сам в них упираюсь лбом. Сочельник, сочельник - снег идёт, как тихий протокол. Санта пьёт за тех, кто не вернулся, и за тех, кто вернулся, но пустым. У стойки санитарка смеётся: ...вот тебе и чудо... Бармен моет бокалы, как будто моет грех. Санта достаёт список - мокрая бумага, буквы плывут, как дети в чужих дворах. Он шепчет: ...я обещал... и тут же спотыкается о собственное ...надо.... (И мысль, такая умная, такая лишняя, ползёт: если праздник - договор, то кто подписал за нас?) Труба выдыхает короткий смешок. Бас будто говорит: живи. Пианино - как зубы у времени: щёлк-щёлк... и всё равно поёт. Санта встаёт. Стул визжит. Он говорит - не речью, а ртом: ...мне надо доехать... мне надо успеть... ...мне надо не сдохнуть в чужом дворе лицом... И он бьёт ладонью по груди - как по двери, где никто не откроет. И каждое ...прости... становится проще, и каждое ...прости... становится болью. Он снова сел. И тихо смеётся, как человек без театра. Говорит бармену: ...оставь мне сдачу... будто сдача - это шанс не упасть. А снаружи - ночь, как чёрный мешок. В мешке - дворы, подъезды, детский сон. И Санта вдруг трезвеет на пол-слова: ...я просто курьер... но мне хочется быть огнём... Он смотрит на ёлку. На кривую звезду. И думает, не умничая: если Бог - это акустика комнаты, то сегодня я пел в правильной грязи. jingle... bells... как будто колокольчик в горле у зимы. jingle... bells... как будто мир ещё жив, раз у него есть ритм. Сочельник... Санта-Клаус... пьяный... и всё равно идёт. Потому что даже фальшивая звезда иногда светит ровно настолько, чтобы дойти...
* * *
Репетиция без дирижёра
- Сabare blues
[intro - piano+accordion, 5/4 c ломаными акцентами, low spoken] Я танцевал с тишиной, и она вела... Пальцы скользили по барной стойке, как по клавишам чужой судьбы. Город шипел дождём, будто оркестр репетирует без дирижёра. [verse - mid-register, кабаретная синкопа, контрабас прыгает] Ты сказала: ночь умнее нас. Я усмехнулся - в кабаре даже стены притворяются филОсофами. Свет мигал, как нервный тик в небе. Каждый аккорд резал воздух на пОлосы. [pre-burn - резкий подскок ритма, стробоскоп в словах] И вдруг я понял: я не пою - я выдыхаю долги перед самим собой. Голос дрогнул, как ножка стула, когда под тобой меняется сцена. [guitar solo - 7/8→5/4 смена, чистый сустейн + аккордеонные тени] [verse - low, почти шёпот] Бармен кивнул - мол, держись. Но я держался не за жизнь, а за этот ломаный такт, в котором тишина ведёт лучше любого Бога. [outro - whisper] Если спросят, зачем я вышел на сцену... Скажи: он искал свет, который иногда прячется в хрипе аккордеона.
* * *
Рыжий клоун
* * *
С Курского - в никуда
С Курского - путь в пустоту. В кармане - стекло и пыль. Рельсы поют осипшим хором. Электричка - мой последний храм. Окна заляпаны грёзами. Пол - липкая молитва. А в бутылке твоё лицо, которое я больше не узнаю. И за каждым тоннелем - новый ад. И новый ангел в рваной телогрейке. Он предлагает спасение за трёшку. И я покупаю. Снова и снова. А снег за окном - это пепел какого-то старого Бога. Который тоже когда-то ехал до конечной. И не доехал. Между "Москвой" и "ПетушкАми" - вся моя география страха! И я пою. Пою, пока не лопнут струны в этой чёрной гитаре неба! Москва! Петушки! Колесо! Горло! Пенье! Я - проводник в свой собственный ад! Билет - в одну сторону! А за окном вся Россия - как выцветшая фреска в глазах пьяного Бога! И нет остановки. Нет. Пока не кончатся все тоннели в голове.
* * *
Тёмная бухгалтерия
[intro - low spoken-sung, piano breathing, 3/4] Я видел, как ночь меня списывает, как бухгалтер улиц, что пишет мокрыми тенями. Дождь течёт по стеклу, как будто кто-то пытается стереть меня из города вручную. [pause - one bass note held] Пепельница полна обрывков мыслей. Я смотрю на них и понимаю: ни одна не стоит того, чтобы жить, но все цепляются, как бездомные. [verse - mid-register, чуть громче] Ты говорила... всё временно. Но время здесь вязнет, как лапа в грязи. Я поднимаю стакан не к тебе, а чтобы услышать, как стекло дрожит от правды. [pre-burn - лёгкий подъём, сквозит Кейв-энергия] И если в мире есть ритуал, который может остановить распад, то это вот этот дрожащий такт, когда сердце прыгает на долю раньше. [guitar solo - 8-12 bars, чистый сустейн, мягкое свечение] Соло поднимается, словно свет ищет мне место под языком, где слова ещё не испорчены, и можно выдохнуть без стыда. [verse - возвращение к земле, Уэйтс+Буковски] Бармен протирает стойку так медленно, будто учит меня исчезать с достоинством. И я понимаю: мир живёт отлично без меня. Но я всё равно пою. Не ради спасения, не ради свидетелей. Просто ночью легче признаться, что у каждого есть своя тёмная бухгалтерия. [whisper outro - piano heartbeat] Если спросят, что я искал в этой песне... Скажи: он пытался услышать, как тишина ставит последнюю подпись под его именем. И всё равно не ушёл. Потому что свет бывает даже в грязи - если долго не моргать.
* * *
8 ½ - это не время
Восемь с половиной... это не время, приятель. Это складка на пиджаке, когда ты уже не актёр. Это кадр, который не вошёл... и жжёт карман. Я смотрю в эту плёнку... а она смотрит в меня пустым глазом. И все эти женщины... как незаконченные сцены. Одни - только тень на стене. Другие - шум за кадром. А я... я просто монтажный стол. На мне лежат обрезки. Обрезки чужих диалогов... и своё немое кино. Я пытался крикнуть "Мотор!"... ...но вышел только шёпот. Шёпот, который гудит, как проектор. И этот звук... "Восемь с половиной"... ...это саундтрек к тому, что я так и не смог вырезать. Восемь с половиной! Ни больше, ни меньше! Между "было" и "будет"... вечность в один кадр! Я не режиссёр... я - обрывок титров в конце. Который никто... ...никто не успеет прочесть.
* * *
Возвращаемся не мы
Я вернулась. Дверь узнала меня по звуку ключа, а я себя - нет. Поезд вынес меня, как окурок в окно, в город, где вывески помнят мои долги. Снег здесь липкий, как обещание 'потом', и фонарь, как свидетель, мигает: 'живи'. Я тащу чемодан, будто чужую речь. В нём не вещи - 'почему' и 'зачем'. Руки пахнут дарОгой, дешёвым мылом, и чужим теплом, которое не моё уже. Совсем. И вот порог. И вот лицо в зеркале. И вот мой голос, а рот говорит не тем человеком. Мы возвращаемся - но возвращаемся не мы. Дом открывает рот, а внутри - чужие зИ́мы. Мы возвращаемся - и каждый шаг как суд. Я называю имя, а оно не отзовётся тут. В баре на углу всё то же: стаканы, как маленькие аквариумы для стыда. Бармен улыбается так, будто видел мои попытки быть 'хорошей' всегда. Я слушаю, как люди говорят 'нормально', как будто 'нормально' отменяет боль. Как будто слово - это кнопка, и нажала - и ты опять контроль. Но внутри меня шевелится странная мысль: если я вернулась, чтобы 'исправить', то кто назначил меня мастером, и где моя лицензия на 'спасать'? Я беру стакан - и в стекле дрожит не отражение, а отчёт о потерях. Мы возвращаемся - но возвращаемся не мы. Дом открывает рот, а внутри - чужие зИ́мы. Мы возвращаемся - и каждый шаг как суд. Я называю имя, а оно не отзовётся тут. Я пришла к тем, кто любил. Они сказали: 'проходи'. И я прошла - как нож проходит по бумаге. И поняла: возвращение - это не маршрут, а утилизация прежнего лица в тёплой воде. Я смотрю на ладони: они будто чужие. Сколько ими держала? Сколько ими толкала? И если бы можно было объяснить всё честно, я бы молчала. Я бы молчала. Я бы молчала. Потому что правда здесь не в словах 'я изменилась'. Правда в том, что я не заметила когда. И кто-то внутри меня тихо смеётся: 'ты думала, что вернёшься. А вернулась беда'. Мы возвращаемся - но возвращаемся не мы. Дом открывает рот, а внутри - чужие зи́мы. Мы возвращаемся - и каждый шаг как суд. Я называю имя, а оно не отзовётся тут. Если встретишь меня у двери - не верь ключам. Ключи умеют открывать. Не умеют возвращать.
|
|
|
Сайт "Художники" Доска об'явлений для музыкантов |