|
|
|
В темном и глубоком море плавники, кораллы, стебли, неизведанные норы, звёзды, волосы и гребни. Волны пятятся - и пеной остаюсь на берегу я, кожа - мел, тенями вены, бледным сердоликом губы. Вновь и вновь щекой соленой мои пальцы тронет море. Солнца стронций разбелённый высушит следы не скоро. Высушит, но глаз не встретит. Буду помнить смех дельфиний, синих водорослей сети... а потОм я стану глиной...
1 Плыл по улице народ, кто с гармошкой, кто с гудком, кто играл на балалайке, кто совсем наоборот. Тот под дых бил барабан, та тянула жилы гуслей, тот выплясывал вприсядку, а один наоборот. Громко пел народный хор в проезжающем трамвае, дирижер сидел в кабине, а контролёр - наоборот. Нарубив стихов и нот, продавцы вели торговлю, для глухих подсчет созвучий шел под сурдоперевод. Вышел я с базара в парк - живописцы на скамейках выводили друг на друге свой портрет наоборот. На лужайке детский сад, составляя икэбану, выкорчевывал растенья, а потом - наоборот. Пролетавший самолет, очень маленький, как птица, просвистел, чтоб тут же скрыться, ну а свист - наоборот. 2 Все протягивали руки, все протягивали звуки, все кусали мундштуки, призывали кошельки. У солистки даже груди говорили не о блуде, принимая между слов форму спелых кошельков. Все давно друг друга знали - от воров до генацвале, все смотрели - мнЕ в глаза, зреет ли монет лоза. Я явился, словно чудо, покупатель ниоткуда, мне посматривали в пах - меж кармАнов на боках. Суетились под ногами по оркестру в каждой яме. Я ускорил нервно шаг : и попал же я впросак ! Это страшная ошибка - за душою только скрипка. У меня на сердце дрожь : я во всём на вАс похож ! Я такОй же под одеждой - в ней фагот гудит надежды, я бы сАм сыграл гавот, но слегка наоборот.
1 Плыл по улице народ, кто с гармошкой, кто с гудком, кто играл на балалайке, кто совсем наоборот. Тот под дых бил барабан, та тянула жилы гуслей, тот выплясывал вприсядку, а один наоборот. Громко пел народный хор в проезжающем трамвае, дирижер сидел в кабине, а контролёр - наоборот. Нарубив стихов и нот, продавцы вели торговлю, для глухих подсчет созвучий шел под сурдоперевод. Вышел я с базара в парк - живописцы на скамейках выводили друг на друге свой портрет наоборот. На лужайке детский сад, составляя икэбану, выкорчевывал растенья, а потом - наоборот. Пролетавший самолет, очень маленький, как птица, просвистел, чтоб тут же скрыться, ну а свист - наоборот. 2 Все протягивали руки, все протягивали звуки, все кусали мундштуки, призывали кошельки. У солистки даже груди говорили не о блуде, принимая между слов форму спелых кошельков. Все давно друг друга знали - от воров до генацвале, все смотрели - мнЕ в глаза, зреет ли монет лоза. Я явился, словно чудо, покупатель ниоткуда, мне посматривали в пах - меж кармАнов на боках. Суетились под ногами по оркестру в каждой яме. Я ускорил нервно шаг : и попал же я впросак ! Это страшная ошибка - за душою только скрипка. У меня на сердце дрожь : я во всём на вАс похож ! Я такОй же под одеждой - в ней фагот гудит надежды, я бы сАм сыграл гавот, но слегка наоборот.
Белое - белое - белое, ледяное... Эй, я говорю: белое ! Если не трогать ни зелень, ни кровь - Белое - белое - белое. Белое вытянуть тело. Но не постель. Медленный бег, лунный шаг, белый слог. Шрам или штрих - заплывает, болит. Белое - белое - белое, ледяное... Эй, я говорю: белое. Разве возможно и это ли край, и на границе стекается охра? Вымоем стёкла - и в центр листа, дальше и дальше, назад от границы. Мимо, и - грани у рамы оконной. Рана, и - синяя капля бездонна... Выпрями спину и вытри лицо. Белое-белое вылечит всё. Белое поле, ни канта, ни точки. Белые строчки, невидимый пруд. Долго по белому катится ртуть : Белое - белое - белое - белое - Белое - белое, ледяное... Эй, я говорю: белое !
Белое - белое - белое, ледяное... Эй, я говорю: белое ! Если не трогать ни зелень, ни кровь - Белое - белое - белое. Белое вытянуть тело. Но не постель. Медленный бег, лунный шаг, белый слог. Шрам или штрих - заплывает, болит. Белое - белое - белое, ледяное... Эй, я говорю: белое. Разве возможно и это ли край, и на границе стекается охра? Вымоем стёкла - и в центр листа, дальше и дальше, назад от границы. Мимо, и - грани у рамы оконной. Рана, и - синяя капля бездонна... Выпрями спину и вытри лицо. Белое-белое вылечит всё. Белое поле, ни канта, ни точки. Белые строчки, невидимый пруд. Долго по белому катится ртуть : Белое - белое - белое - белое - Белое - белое, ледяное... Эй, я говорю: белое !
Бабочки, вы бабочки, лоскутки да тряпочки, желтые и карие - попадут в гербарии. Вылитые куколки - только что из куколки. Бледные и пестрые - сами ищут острое. Стрижики и скворушки, бросьте ваши перышки. Шалопаи деточки, приносите сеточки, - бабочки так просят : скоро будет осень. Налетайте смело - всё пойдет на дело : перышки - на локоны, сеточки - на коконы, гвоздики - на плечики, и вокруг кузнечики.
Для чего живет растенье ? Терпит холод и нужду, почему-то слышит пенье, если мимо я иду. Шевелятся в ритм соки и рисуют мой мотив, а растительные боги смотрят диапозитив. Вот он, зря проросший стебель в позаброшенной глуши. Не слыхать пичужки в небе, кроме нАс с ним - ни души. Для чего в нём зрело ухо, наливался знойный цвет ? Чтоб зудела в ухе муха ? Даже радио здесь нет. Нету радио - не надо, я ему еще спою : ладил бог чего-то ради горло - дудочку мою.
Нагой и нагая, по саду гуляя, играли с такими же зверями нагими же, на них так похожими, хотя иглокожими, хотя и пернатыми, хотя и мохнатыми. Нагой и нагая, ногами болтая, лежали на голой траве, а комолый козёл, подъедавший из полной их чаши, мотал бородою небесно седою. Нагой и нагая, любови не зная, не ведали страха, не прятали паха, и снов не ласкали, и слов не искали, не помня обид, не слыхавши про стыд. Нагой и нагая не чуяли рая - по раю гуляя, ногами болтая - и заросли счастья не драли на части, а были на диво невинно-едины. . . . . . . . . . . . . . Друг другу мы отданы на закланье - и вот превращаем объятья в страданье.
В маленьком твоем колЕчке, неприметное для глаз, царство спрятано навечно, граждан не видать, конечно, и они не видят нас. Небеса из лазурита и серебряная мовь, трАвы цвета малахита, саксофоны-сталактиты и рубиновая кровь. ...если нА пол на мгновенье ты уронишь вдруг кольцо, будет в нём землетрясенье, если в воду - наводненье, не сгуби в конце концов. На мизинце в царстве тайном посреди гранитных плит, знаешь, в платьице хрустальном девочка сидит печально, в небо глаз твоих глядит.
Без скафандра и баллона по неведомой планете я иду, минуя склоны и растительные сети. Тот, кто на краю вселенной терпит кораблекрушенье, не орет, как оглашенный, копит силы для движенья. Без оружия и связи, с тающим запасом пищи, угорая в пьяном газе, я ночую, где почище, пью подпочвенную влагу и над гейзерами греюсь, дневниками всю бумагу заполняю и надеюсь : отыскать в пустыне разум... починить аэроблюдце... что людей... хотя б не сразу... дневники мои... дождутся...
Я в комнате, а голубь на карнизе. Ззрачок, повернутый к зрачку. Он голоден, а я, увы, капризен, а мне б насыпать крошек дурачку. Он просит есть, а я влезаю в душу. Мы вздрагиваем в зеркалах глазков. Звонок. Мы слушаем. В дверь встроенные уши молчат, в них только щебет волосков. Но вот своей пернатой головою кручу, исследуя кухонное жилье. Взяв пригошню зерна, над пальцами алоэ несу, как манну, к форточке ее. Но голубь, пуганный и с перебитой лапкой, бросает к небу крыш свой самолет, и, где-то на трубе застыв отжатой тряпкой, моей небесной манны не клюет.
Я Богом избран не для мук. Я Богом избран не для бед. Я маленький, но славный Мук, что просто создан для побед. Сникаю в каменном мешке, или объевшись странных груш, но при попутном ветерке берусь за ум я и за гуж. Моя большая голова - глупыш, не смейся, а поверь - всегда служила, как могла, не подкачает и теперь!
Любовь и свет поёт птенец, в моём дому мать и отец. Свет и любовь не станут лгать, со мной поют отец и мать...
На прощанье, если хочешь, источая свет, к потолку взлечу я в кресле или на Чегет. Я раздвину стены и открою, верь - не верь, чудесам любым на сцену дверь. Что будет однажды, что было когда-то, что станется с каждым, что вряд ли случится - на склоне расплаты, подобно жар-птице, всё мОжет на миг появииться. В горячечном бОмже, попавшем под транспорт, откроется ротшильд, посмертно взыскующий славы и почестей, - аллилуйя, простимся и мы с поцелуем. На прощанье только мельком пошуруй в золе, чтоб увидеть, как нестойко чудо на земле. Но, взойдя, как пиво, ты вздохнёшь: о боже мой! - торопливо заперев за мной...
Окна красные, окна синие, их так много. Нервы крепкие, сердце сильное - сердце бога. Джаз метёлочек в танце кровельном непогоды. Дождь в приёмнике, всё настроенном на невзгоды. Ручки, кнопочки переверчены, но настойчивы волны, как же они доверчивы к небу-отчиму. Окна рыжие да зелёные. ПАрят ноги обитатели закалённые, телом боги...
В поле полное затишье, В небе полная луна, только смотрит третий-лишний беспокойно из окна. Он ответственен за ветер, он за всё, за всё в ответе. Свет из глаз, как дальний поезд. Птицы голос. В спящем царстве лунный полдень. Отзывается фагот. За часами сердце ходит вверх и вниз, назад-вперед. Он ответственен за время, Пока врЕмя сладко дремлет, до поры, когда проснется лоно солнца.
Они едят нас на глазах, они нас сплёвывают, грызут, на вилку нанизав, не обосновывают. Не сдуру, вовсе не со зла, не издеваются, мы им попались на глаза, вот наедаются. Они бывают голодны или разборчивы. Мы им преснЫ да сОлоны, но чем уж потчуют. Они закажут высший сорт, за всё заплачено. А после - сунут пальцы в рот - по новой, значит...
Крыша рыжая сказала черной крыше давеча : Я не сразу вас узнала, поседели за ночь вы ! Ах, мой аленький цветочек, выпал снег до сроку, и тебя глаза не очень признают, ей-богу. Крыша рыжая встряхнулась : Плохо ваше дело ! Черная глядит, сутулясь, о́кна проглядела.
Я работал целый день. Я работал целый год. Я работал целый век. Я человек - чтоб одушевлять предметы без надежды на ответы, чтоб одушевлять предмет без надежды на ответ. Я любил тебя всю ночь. Я любил тебя весь год. Я любил тебя весь век. Я человек - чтО одушевлять предметы без надежды на ответы ? ЧтО одушевлять предмет без надежды на ответ ?
Не роняйте блюдца : блюдца разобьются. И с дождём попутным чашки не вернутся вновь. Не годны для склейки люди и тарелки, люди требуют поблажки, им нужна любовь.
Праздник, праздник входит в дом. Разве, разве дело в том. Разве, разве не важны все огни, что зажжены? Бом, праздник входит в дом. Разве, разве так важны те огни, что зажжены? - Праздник, мы всегда вдвоём, привидение моё. Бом, праздник входит в дом. С Новым Годом, ранка с йодом! С новым счастьем, здрасьте, бом, праздник входит в дом.
Профиль месяцем светился и полнел от нОчи к нОчи, но, как только разродился, так послал и ночь по почте. Покатился, покатилась - месяц, круглая луна - экая, скажи на милость, разновидность валуна. Ждать не долго заставляли тучи : прочно навалясь, облизнулись и умяли, разболтав и не давясь. Узколоб и подхихИка, месяц выполз из-под туч. Тем смотреть на это дико, кто надеялся на луч...
Хотя ни разу не любил, прибрежный камень счастлив был. Светла до дна волна одна и другая набегает и ласкает, камень тает, но в бездну не спешит. Над ним скала стоИт, как щит. В песок уткнувшись, он молчит, скула блестит бела. Капель стаи налетают, кипит руно, зовёт его на дно : Шершавый-гладкий !.. Соленый-сладкий !.. . . . . . . . . . . . . . . . Но как-то в штормовую ночь решился он волнАм помочь, и на рассвете из песка его подвинула тоска. Видит, море улеглось. Что приснилось, что сбылось ? У прибоя в забытьи раковины и ладьи. О том, что прежде не любил, прибрежный камень позабыл и верил, что былА, она, его волна... Шершавый-гладкий... Соленый-сладкий...
Неприметным гулливером прохожу безлюдным сквером. Встали травы и соцветья надо мною, как столетья. Тимофеевка стволами с кучевыми островами. Из крапивы клювом слон рассекает небосклон. Золотые слитки зёрен. На качелях чёрт в дозоре. Выполнив тройной кульбит, квакает зеленый кит. А над лопуховой кроной - город, шумный и огромный, муравьиный ИТР окружает стройкой сквер. Машут крыльями коровы и навозные быки, эскадрильи ос суровых, дельтапланы-мотыльки. ПоездА стучат ногами, их мохнатое брюшкО натыкается на камни, но вперед скользит легко. Вылезают из подземки дождевые упыри. Цвет меняют и оттенки купола, как пузыри. Ну а выше самой мыши - динозавры громко дышат, лают, подымаясь в рост, задирают страшный хвост. И, безумные виденья, бродят тучи, скачут тени, молния копытом бьет, из вселенной достает. Слышно - громовое ржанье и козлиное рыданье, а во сне приходит бог дунуть в хобот или рог...
3 ино- планетянина сидят в метро напротив. И рядом еще 5. 2 ино- планетянина стоят на переходе. Чего не постоять. 17 ино- планетян несут 1 большой диван. И как не надорвутся ? Боюсь, они споткнутся. Все ино- планетяне давно не мылись в бане. Но это ерунда - всяк ино- планетянин родню с собою тянет, наехали сюда !
Покричи, посвисти, ветер вО поле пасти не пытайся. Тень торчит, как нож в спине, так - с ножом наедине - покачайся. Огород любви и зла у капусты и козла - не гоняйся. Пеплом голову посыпь, превратись в ночную выпь, не стесняйся. В поднебесье песню эту брось, как будто в щель монету, пусть глотает лунный кратер и уносит инкасатор, а скупой вселенский рыцарь запечатает в темнице, но - дрогнет в теле рукоятка и в копыта стукнет грядка, зазвенят в мешке планеты, те, чьи песенки допеты, кейс разинет аллигатор, всех разбудит синтезатор снов.. Покричи же, посвисти, свору во поле спусти, не цепляйся. За тобой, как тень, скупец, прячет песенки в ларец, не пугайся, расстарайся..
Будто старец, поражённый паркинсоновым недугом, бродит голубь суетливый, голова его трясется, колокольчик с парой глаз. Вместо манной или пшённой - снег небесный и подруга, тоже в поисках поживы, дармовой, как это солнце, в тучах скрытое от нас. А над солнечною тучей, где нехватка кислорода, где избыток вдохновенья, выше всякого памира, выше нас, а потому, выше - дух, инстинкт могучий человеческого рода, чувство самосохраненья человеческого мира, погружённого во тьму.
Как тебе б на Земле не осталось ни дня, чтО ты сделал бы сам, чтО велел сыновьям ? Я велел бы во мгле отыскать им огня, принести его в дом, не обжечься при том. Затопить жарко печь и на чистое лечь, сам же смерти навстречь пОднял меч. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Как тебе на Земле не осталось бы дён, с чем ушел бы ты сам, чтО бы дал сыновьям ? Самых лучших в селе им сосватал бы жён дал бы каждому дом, нажитое трудом. Рассказал бы секрет ремесла многих лет, ну, а раны и боль взял с собой. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Как тебе на Земле оставалась бы ночь, что ты понял бы сам, наказал сыновьям ? Светлый нА сердце след я оставить не прочь. Чтобы сеять и жать - обо мне надо знать. Чтоб хватило огня, надо помнить меня... Неужели к утрУ я умру ?
Синие обочины дороги, розовое прёт из-под травы. Посмотри, уже выходят сроки, нарисуй леса, озёра, рвы. Палочки и листики побегов, солнечный туман, там, над косой. Всё назавтра, может быть, поблекнув, выступит под веками росой. Дразнится сирень, топорщит дули. В воздухе застыла стрекоза. С севера тебе уже подули, нарисуй - и разорви вокзал...
Литавры пробивают тихий час на карнавале. Застыли вверх ногами и анфас на пьедестале. По царству заколдованному - гул : литавр эхо. Поцеловать царевну... да уснул - ведь вОт потеха. На западе скопилась у столба солнц вереница. И на востоке - месяцев толпа, крепка граница. Часы, отобразившие ноль-ноль, всё твёрдо знали. В костюмах карнавальных моль танцует в зале. Ей не сказали...
Если ночь целует в шею, утром будет след. Рыл чудАк один траншею - нет её как нет. Заносило в ураганы, схватывало льдом - и затягивало раны в теле молодом. Наточил свою лопату, корни с корнем выдирал. но приехал экскаватор и с трубою самосвал. Им на час всего работы. Проложив свою трубу, сточные пустили воды, а чудак - клянёт судьбу. . . . . . . . . . . . . . Ночь поцеловала в шею, виден тайный след. Рыл чудАк один траншею много-много лет.
Я уеду ранним утром Наставленьям вопреки, Я проснусь в домишке утлом Возле пасмурной реки. Залюбуюсь сивым дедом, Что проходит босиком. Ах, откройте, что он сделал С тем зеленым тростником. Он спускается с пригорка, Бабы смотрят из ворот. Так ли тонко, так ли горько Та тростиночка поет. Я стою с тяжелой лейкой, Спелых грядок не полью. Пожалей меня, жалейка, Что я песен не пою. Промычало мимо стадо, Запестрело на лугу. Я болею, я устала Оттого, что не могу. Водят кони вострым ухом, Дождь пузырится у ног, И цветет лебяжьим пухом Тополиный ветерок. А по теплым тем сугробам, По глубокой той воде Всё идет с лицом суровым Дед с тростинкой в бороде.
|
|
|
Сайт "Художники" Доска об'явлений для музыкантов |