|
|
Мои песни и песни на мои стихи исполняют друзья
Жизнь прожить невозможно сначала. Этих дней не вернуть никогда. Слишком поздно нас счастье венчало. Слишком рано настигла беда. Отрыдали в садах обречённо Соловьи. А потом - бубенцы: Тройку белых коней, тройку чёрных - Хмурый ангел держал под уздцы. Дела гадальные - тревоги праздные: Дороги дальние - по жизни разные. Что ж вы наделали, разгорячённые, Лошадки белые - копыта чёрные. Всё прошло. И ручьями печали Просочилась утрат седина. Вот и ангелы в дверь постучали. Вот и выпита чаша до дна. Миновали и канули сроки. Под глухой бубенцов пересуд, Тройки белые, чёрные тройки Наши души на небо несут. И мягко стелется, да жёстко котится. Что перемелется - то не воротится. Лошадки - резвые. Дороги - дальние, - Кому - небесные, кому - кандальные. ...и в горло вцепится разлука - блудница. А мне не стерпится. А мне не слюбится. Ой вы, кромешные края, крамольные, Где души грешные, да мысли вольные.
Как будто мир для одного, Как будто не было рассвета. Дождями захлебнулось лето, И тишина... и никого. Лишь осень, воя и скуля, Из всех вместилищ влагу выжав, Тяжёлой чавкающей жижей Месила скисшие поля. Всё гниль да плесень, хоть кричи, А в хлопьях плесени и гнили По небесам носились в мыле Светила тощие лучи. На время года грех пенять И на судьбу чего коситься, И сердце вроде не из ситца, А только боли не унять. А только я ещё не знал, Кого "косая" заказала, Но в рёбра, в грудь скреблась, вползала Болезненная желтизна. Мой друг той осенью взгрустнул. Без падежей, без многоточий, - Умру, - сказал... и напророчил, И взял да умер, не уснул. И тишина... и никого. И ни души на белом свете. И дела не было планете До смерти друга моего. Отбарабанили юля Дожди, по крышам да карнизам. Снегами траурные ризы Прикрыла сонная земля. Влекла заботливая плоть К развязке человечье племя, А я унять пытался время, - Остановись... попробуй хоть. Остановись, ну что с того, что только прах в твоём пределе, Мы человека проглядели. Не досчитались одного. Я глотку рвал до немоты. Орал в глаза и уши людям. Мне удивлялись, - все там будем, Сегодня - он, а завтра - ты. Я воск палил за упокой. Я замотался по обрядам. Ведь если друг, то значит - рядом, Ведь я без друга никакой. И в сердце нож. И в горле ком. И всё не так, не в лад, не в ногу, Не по уму, не "слава богу", И набекрень, и кувырком. Но тщетен труд целить недуг, Выть с исступлением изгоя. Нет, не один ушёл, а двое. Да двое, потому что Друг.
Вьюга белой ладонью легла на луга. Убаюканный полозом санным, засыпает ямщик, и бинтуют снега покаянного прошлого раны. То ли снег под санями хрустит, то ли сгинувших путников кости. А метель, а метель белой птицей летит, засыпая кресты на погосте. Эй ямщик, ледяную стряхни бахрому. Не давайся завьюженной хвори. Много снега в российской степи потому, что таит эта степь много горя. Здесь веками под стоны людей громыхали по трактам оковы. Ну, давай же, давай! Погоняй лошадей, поспешай подобру-поздорову. Пусть развеют ветра твой губительный сон, пусть мороз до костей - под заплаты, пусть тебе никогда не заслышится звон колокольный - кандальным набатом. Свирепеет бездонная муть, надрывается, сердце терзая. Засыпает ямщик, только мне не уснуть, потому что ямщик замерзает.
Когда ещё не выдумали правил И бытию не исчисляли лет, Ступала ночь в серебряной оправе, Резвящихся в галактиках комет, И звёзды, не познавшие науки, Неторопливо ткали млечный плед, Тогда, тогда явились Миру звуки, Которые сложились в слово "СВЕТ". И этот свет, от Хаоса основ, Вплетали звуки в ожерелья слов, И застывали в изумленье боги, И молвили, - да будет так всегда. А Солнце, непокорная звезда, Лучами выстилала их дороги. Так размышлял о сотворенье мира Усталый гений, времени кумир; А руки, повелители клавира, Мелодией опровергали клир, - То падали в бессилии, то снова Влекли, бушуя, в "сотворенья круг"... И забывалось, что в начале - СЛОВО, И думалось: всему основа - ЗВУК. И не по мановению Творца Оттаивали грешные сердца. И веровали взрослые, как дети, Что лишь для них одних весь этот Свет, (а остального - не было, и нет)... Тогда Любовь царила на планете.
Ребята, я любовью пренебрёг. Верней, она, не выдержав, сбежала. Но жизнь мою, как лезвием кинжала, Изрезала и вдоль, и поперёк. Я был и расточителен, и мил, Я подавал в постель ей кофе с пенкой... Любовь ко мне влезала на коленки, А я её из ложечки кормил. Потом мы шли к малайцу с Филиппин. Он ел гадюк... живьём, он сам был гадом. Я тоже ел. Любовь дремала рядом, Не помню с кем: я в это время пил. Сливались дни в один протяжный тост. Мы пили дрянь и что-то ели с хреном. Вся эта гадость проникала в вены И тормозила мой моральный рост. А между тем, Любовь сходила в тень. Ходили слухи о её измене, Мне, если честно, было всё " до фени", Я был "не в теме", просто - было лень. Шло время, я вставал не с той ноги. Затылок мой редел на посиделках, Но раз, с похмелья, о её проделках Мне нашептали верные враги. А дальше, как романс про ямщика, Я в номере её застукал с турком. Вскипела кровь. Я турку - в глаз окурком! И - в лоб! И - антрекотом по щекам! Любовь ушла, а я отверещал. Я лишь для форта сделал даме ручкой. Теперь - один, как рупь перед получкой. Как перст, как кочерыжка без борща. Ушла. Я оправданья не ищу. Ну, изменила... ладно б с итальянцем... С французом, на худой конец, с испанцем, - Простил бы всё. Но турка?! Не прощу.
Снова ветер надежд разогнал облака, И отхлынуло бед половодье. И "оракул войны", что людьми помыкал, Подобрел и ослабил поводья. И на пядях, дымами пропахших, Запылали цветы полевые. Не осталось ни "наших", ни "ваших", - Только - мёртвые. Только - живые. Кто судьбу приголубил, кто смерть пригубил. Ну а мне просто жизнь улыбнулась. Я пришёл и на счастье подкову прибил, Чтоб война никогда не вернулась. Я подкову приладил, как жизнь про запас, Чтобы впредь не глядели с упрёком, В спины выжившим, сотни заплаканных глаз, Из зашторенных наглухо окон. Чтобы больше земля не дымила. Чтобы небо - для птиц перелётных. Чтоб война никогда не делила Сыновей на живых и на мёртвых. Мне б до неба добраться, до краешка хоть, Чтобы к Павшим... душа прикоснулась... Чтоб подкову на небе приладил Господь, И война никогда не вернулась.
Пока, я с вами, я не на излёте, И не по мне архангелов приют, Но если оборвусь на полуноте, Пусть за меня другие допоют, Пусть довершат до самой до вершины, Когда мои аккорды отзвенят, И допоют, но только - не сфальшивят И, главное, душой не покривят. Пусть всё не так. Всё валится из рук. Пусть мудрецы расчётливы и лживы, Я всё готов отдать за этот звук, Которым мы вознесены и живы. Пока дышу, я верен вам и предан, Но если вдруг не дотяну до дня До судного - я верю: те, что следом... Сумеют и дотянут за меня. Друзья! Я верю в то, что не соврёте, Что в душах гнёзд не свило вороньё, Пусть оборвусь, сгорю на высшей ноте, Я знаю: вы подхватите её.
Разметала весна по полям Разноцветное платье своё, Время петь подошло соловьям, Почему же кричит вороньё? Почему так рассветы грустны, И дрожит, и фальшивит струна? Почему, почему до сих пор наши сны Оглушает тревогой война... Это тяжесть оплаканных дат. Это бремя оплавленных лет. Это души погибших солдат, Что укрыли рассветы от бед. И как груз недосказанных слов, И как грусть недолюбленных глаз, Сквозь парадный гранит и букеты цветов, Наши павшие смотрят на нас. Там в краю бесприданных невест, Там в стране невозданных наград, Мы оплакали раненый Брест, Отрыдали больной Ленинград И дошли с пожелтевших страниц, Сквозь вдовство почерневших крылец, От "без боя" оставленных нами границ, До затишья остывших сердец. Пусть твердят, что никто не воскрес, Пусть кивают на давность утрат, Только в Мае, с притихших небес, К нам спускаются души солдат. И встряхнувшись от дрём и работ, Неумело и наперебой, Мы торопимся в строй батальонов и рот, И солдат прикрываем собой.
Гамарджоба, Сулико Мы давно вас не видали, Потому что далеко Мы торгуем цинандали. Сулико, имей в виду: ИзменИшь - везде добудем: На базаре мы в ряду Уважаемые люди. Как там Гиви, Рыжий бес? Возвращусь, его зарежу: Он подсунул недовес И баранина несвежий. Нехороший человек Этот Гиви, сын шайтана, Опозорены навек Все джигиты Дагестана. От меня отцу вели, Он теперь в высоком чине, Пусть покупит "Жигули" Как положено мужчине. Деньги я ему верну, Жить так дальше, не годиться, Не пристало чабану На паршивый конь садиться. Понимаю, не легко Сулико, тебе там в сакле, Ты скучаешь, Сулико, Ты ведь ждёшь меня, не так ли. Вай, родная, не скучай, Я ведь не могу иначе, Мне продать астался чай И совсем немного чачи. Твой отец, горячий кровь, Говорил, что я бездельник. Не нужна ему любовь Без машины и без денег. Дорогая, брось рыдать, Отвечаю, как мужчина, Можешь папе передать: Будут деньги и машина. Скоро буду насовсем. Шлю привет большой и крепкий. Я купил подарки всем, Тебе джинсы, папе кепку. Братьям ружья раздобыл, Маме - новую посуду, Только Гиви не купил, Эту сволочь резать буду. До свиданья Сулико, Жди меня и папу слушай, Кушай козье молоко, Шашлыки и фрукты кушай. Здесь не женщины, а смерть, Все худые, кости с кожей, Просто не на что смотреть, Ты не будь на них похожей.
Когда Всевышний мне назначит встречу (неважно где, желательно в Раю), Я промолчу про раны и увечья И вряд ли, вряд ли душу изолью. Я буду крайне ласков и красив. А у меня такое за плечами... Я столько лун слезами оросил... Я столько горя вычерпал ночами. Я странствовал среди сирот и нищих. Я выпотрошил сердце до трухи. Пусть за грехи с меня по полной взыщут, А, если повезёт, - и за стихи. Не торопясь, по кущам протрушу. Прокашляюсь, отмоюсь, отыкаюсь, - Я за друзей, конечно, попрошу. Я за врагов безропотно покаюсь. Приемлю всё: и нравы, и устои. Не поношу ни тот, ни этот Свет. Я умер, я постиг, чего мы стоим - Цена на нас растёт, когда нас нет. Приемлю. Это раз, а во-вторых (и, во-вторых, и, в-третьих, и в четвёртых): Я умер! Я "живее всех живых"! Живые, Вам равнение на мёртвых! Здесь, наверху, без панциря, без мяса, Без путаницы генов, хромосом Я лёгок, свеж, раскован, распоясан. Неуязвим. Невидим. Невесом. Не вызваны к барьеру подлецы. Не брошены перчатки негодяям. Ну что ж... я умер. Я отдал концы. Я всем доступен, но... недосягаем!
Мы думали - конец! Мы думали - ПОБЕДА! Судьба нас сберегла, а преданность спасла. Но, знать, не всяк войны ещё сполна отведал: Приказ был повернуть на Млада Болислав. И только Жора жарил на трёхрядке, - За нас будь спок. В пехоте всё в порядке. И пел, на нас он глядя, на Мотив чужой, украденный, Что жизнь - своя, не дядина. Да кто б придумать смог историю поглупше. Смех стих и оборвал мотив на полпути. И даже ротный наш, затягиваясь глубже, С досады смял "Казбек" и "ножку" закрутил. И только Жора жарил на трёхрядке, - С судьбы, славяне, нынче взятки гладки. Войне конец! Вообще...аминь. Айда, пошли-поехали Братва, брататься с чехами. А на четвёртый день, 12-го мая, Наш Жора так шутил, что мы катались все, Когда же в круг вошёл, гармонь с плеча срывая, Пальнули с чердака... он ойкнул... и осел... Он кровь размазал густо по трёхрядке И прохрипел, - вот так оно, ребятки... Такие вот порядочки. Похоронили рядышком И Жору, и трёхрядочку.
|
|
|
Сайт "Художники" Доска об'явлений для музыкантов |