Что сказать, одно и то же нахожу
на орбите бесконечных дней.
К незнакомцу возникает дежавю.
Узнается в странной новизне
тот же взгляд и та же ласковая речь,
и волос рассыпчатая гладь
над неровным горизонтом узких плеч,
та ж усмешка в плоских зеркалах...
К повторениям давно назрел вопрос,
завязав на память узелки -
если он голубоглаз, рыжеволос,
можно ль цвет хотя бы изменить?
Толпа. Нечувствие друг друга. Мгла.
Враждебный мир, сжимая, обнимает.
Тоскливо ноют отголоски рая
из высохших щелей. Молчит земля.
Мы - дикобразы. Страшен грозный вид.
Иголками своих собратьев колем
до слёз, до первой крови и до боли,
и ждём в ответ такой же нелюбви.
Подкалывают нас, а мы других.
Расстаться бы... но разойтись не можем.
Кровь хлещет из проколов тонкой кожи
и жизнь стекает в бездну каждый миг.
Наш дикий образ будоражит мир.
Под иглами скрывается ранимость,
и кажется, что мы неуязвимы...
Когда-то называли нас людьми.
Дирижирую вновь настроением,
привлекая и солнце, и ливни.
Разбегаются мысли сиренево,
по-весеннему интуитивно.
А минуты, пичуги случайные,
улетая в бездумное "завтра",
на сирени вдали кучерявятся,
словно райские аксессуары.
В царстве цвета и майского хаоса
не должно быть серьёзных и хмурых.
Светит алым подобие атласа
на тюльпанах - цветочных амурах.
Вдохновеньем наполнены сумерки,
и восходы, и солнечный ветер...
На деревьях с неведомым умыслом
дирижируют листьями ветви.
Небеса прояснели до зоркости,
рассмотрев облака в полукруге.
Распустились сиренево волосы,
дирижируя мной на досуге.
Сонный мир сторожит луна,
разливая елей по сотам.
Гасит образы темнота,
навевая на них дремоту.
Вышел призрак искать огня.
Возродиться ещё не поздно
для любви... но луна бледна
и лениво мерцают звёзды.
До рассвета есть полчаса.
Петушиная а-капелла
скоро выделит голоса,
чтобы каждая нота спела.
Призрак должен уйти во тьму
или плоть обрести, дыханье.
Раздвоение, тяготу
дух почувствовал безымянный.
Раскрошилось солнце на лучи.
Охи-вздохи по теплу и свету.
Непогоду нелегко смягчить,
разрыдавшись в мокрую жилетку.
Ей привычна сумрачность дождей.
Домовёнок мается у печки,
ищет место, где бы потеплей
завернуться в пухлое колечко
и мурлыкать сказки ни о чём.
Раскрошилось солнце... Ну и что же?
Не всегда должно быть горячо
и на лето вечности похоже.
Домовой и мягок, и пушист,
и рассказчик... Нет ему подобных!
Пусть ленив и в чём-то конформист,
но милашка, неизменно добрый.
Мостовые дороги, тропинки,
тротуары, иные пути,
подчиняясь призыву инстинкта,
приведут в процветающий Рим
и тебя, и меня. Но пока мы
будем в русской зиме баловать.
Призывает нас горок покатость.
Новый год наш весельем богат.
Тёплый Рим... Может, он и не нужен?
Истоптали дороги без нас.
Дед Мороз там с погодой не дружит,
от жары потеряв звучный бас.
Имитация снега на ёлках
и подмена великих чудес
не порадует. Сердце не ёкнет,
в новогодний вливаясь процесс.
А дороги ведут... До весны им,
как до Рима, бежать и бежать.
Крутит вьюга тропинки лесные,
и нисколько ей снега не жаль.
Разобщённости нет в стихиях
вышивальной иглы и нити.
Острый меч не пронзает змия,
а ведёт за собой открыто.
В чём же схожесть? Тандем дуален.
Дополнение в каждом жесте.
На полотнах горизонтали
вышивают узоры вместе.
Понимание безупречно.
Слов не нужно и пояснений.
Сталь шагает остроконечно,
шёлк струится легко за нею.
Привлекает иглу покорность
и податливость мягкой нити.
Им вдвоём хорошо где колко
и стежками полотна сшиты.
С реальностью не совпадая,
тоскуют цветы на окне,
фрагментами светлого рая
ко мне приближаясь во сне.
Душа парфюмерии где-то
витает на небе седьмом,
а тёплое вечное лето
склоняется над потолком.
Эмоции радости, запах
парфюма забытой любви
в пределах квартирных масштабов
являются мне визави.
И я понимаю - реально
лишь то, что приходит во сне,
что было несбывшимся раем
и может случиться вполне.
Но утром проснусь снова прежней
поклонницей светских духов.
Исчезнет из памяти нежный
парфюм, не оставив следов.
Дом смотрит в глаза твои,
скрывая печаль и муку.
Он знает, что быть разлуке,
и слёзы в душе таит.
А ты, исполняя долг,
его умываешь, чистишь.
Последняя дань жилищу
и нежности эпилог.
Но мысли давно в пути,
а чувства за горизонтом.
Судьбою намечен контур,
где новое ассорти
из неудов и удач
твоё переполнит время.
Нехлебностью иноземья
чужой прилетит калач.
Он станет потом своим,
а дом превратится в память.
Подножием будет храма
и небом в глазах твоих.