Утончается ночь слой за слоем,
оставляя одну звезду.
Полумрак над горой неспокоен.
Тени реками к ней текут.
Голубые покровы Венеры
просияли сквозь веки снов.
Освещаются входы в пещеры.
Чуть замедлился ход часов.
Бродит чья-то душа, словно вечность,
с неосознанностью мечты.
В "час венеры" назначена встреча
с кем-то, чьи не узнать черты.
И надежда, лишаясь покрова,
уступает дорогу дню.
Но невстреченные будут снова
вечер ждать и свою звезду.
человек в капюшоне
любит делать шопинг по моим снам
пришоптывая
то ли молитву то ли проклятия...
спрятаться
от него невозможно
я тоже
начинаю шептать невнятное
то ли молитву то ли нечто обратное
и чувствую
как он тушуется
чешуйками распадается капюшон
лица не вижу
но опасности нет в нём больше
не может
унести ничего моего
и всё же
предвижу - появится снова
между сном и явью
многолетним страхом
шью капюшоны
для шопинга сновидений
только гений
может лечить подобное подобным
мой случай особый...
но что-то подсказывает - тысячи
Обнуление.
Чёрное в белом.
Пахнет хвоей и звёзды горят.
Всё что было нарушено - цело,
у порога стоит января.
На двенадцать шагов свет поделен.
На двенадцать поделена ночь.
Ограниченность, зная пределы,
испытать бесконечность не прочь.
Потому обнуляются звёзды,
осыпая гирляндами ель.
Чёрный цвет скажет - полноте, поздно!
Усмехнётся ему белый - нет!
Легко с декабрём прощаться.
Исчезнет однажды, вдруг...
И не пожелает счастья,
в туманы летя разлук.
Туда, где лежат недели,
на полках в порядке дат.
Бесстрастные параллели
истории сохранят
его, скажут: "Что-то было"...
Сквозь тень просветлеет даль
по-зимнему белокрыло,
и звякнет в шкафу хрусталь.
А ёлка поднимет ветви,
иголочками шурша,
и в облаке настроений
закружится: "чики-ша"...
На слонах, позабывших о времени,
возвышается каменный дом.
Великанам безудержно дремлется.
Крепко спаян этаж с этажом.
Строго чтятся законы, пропорции,
однотипность...
Случайностей нет.
Мы появимся здесь чудотворцами
и нарушим привычный сюжет.
Консерваторы будут противиться
и железом законности бить
тех, кто с логикой спорит.
Бессмыслица
намечает весёлый кульбит.
Этажам не прикинуться гибкими.
Каждой бочке медовой - учёт.
Мы появимся вместе с ошибками
и запустим неправильных пчёл.
Пребываем среди запятых давно мы,
где истерзано время.
Незримым домом
служит ночь - сновидений целебных дюны.
Суета долгих дней уложилась в будни.
Проживаем в пустыне, в песках сыпучих,
чужестранцами.
Где-то оазис Случай
сохраняет веками прохладу счастья
и не знает ничьей над собою власти.
Запятые песчинками режут ноги,
потому что им в помощь чужие боги.
Вяжут руки и сыплют в глаза обманы
несъедобной,
но очень эффектной манной.
У верблюдов пустынных на спинах горы,
но спокойствие глаз погашает ссоры.
Между засухой и вожделенной влагой
путь к оазису вычерчен тихим шагом.
На сердце чеканится слово,
потом проникает в уста.
И голубем ветер почтовый
разносит его по местам
равнинным,
где горная гордость
смиренно вдали улеглась.
Ни звука,
ни эха повтора...
Кругом безмятежная гладь.
Везде плодородная почва
для роста словесных садов.
Моя голубиная почта
сверяется с розой ветров.
И лишь иногда своенравно
почтовую честь не хранит.
Лететь бы налево...
направо
врезается в горный гранит.
Ко мне возвращается слово
ущербным
на эховолне.
Чеканить приходится снова
и думать о гордой горе.