У памяти прочность гранита,
где высечены имена.
Томится на дне Атлантида.
Спускается тихо луна
на волны и слушает песни
русалок, чудовищ морских,
старается петь с ними вместе.
Секреты веков глубоки.
На площади города мёртвых
свечой возвышается храм.
Разрушены выходы-входы,
колонны подвержены снам.
По улицам бродим с тобою,
пытаясь припомнить, узнать
наш мир, ставший сказкой морскою,
где вечно царит тишина.
Идите - мы слышим - идите
по волнам забытых времён!
Сверкнуло на тёмном граните
твоё имя, следом - моё...
Небоскрёбы сжимают пространство,
сокращая до сумерек день
уязвлённо, со стойким упрямством.
Но... в них гены живут деревень.
В хромосомах металла таятся,
от падения лифты храня.
В сложных схемах стальных вентиляций
очищают дыхательный яд.
Помнят запах распиленных досок,
сруб колодца, крыльцо и забор.
А вдали - хор девичьих берёзок...
В генах - весь деревянный набор.
Небоскрёбы тверды и упрямы,
прячут память времён глубоко,
и на окнах бегущей рекламой
отражают полёт облаков.
Туманом плыву по траве,
ищу где бы остановиться.
Озёра - в одном рукаве,
в другом - лебединые птицы.
На плечи упал небосвод,
а ноги прохладны и босы.
Венера задержит восход...
и я трансформируюсь в росы.
Реальность озёр - для тебя.
Лебёдушки, водные феи,
волнуются, пух теребят.
Вопросом изогнуты шеи...
Рассеялся лёгкий туман,
а росы мгновением живы.
Недолго продлился роман,
но памятью утра свежи мы.
Не оглядываюсь.
За спиною что-то падает или взлетает,
тает ли, замерзает... неважно.
Бумажных дел мастер
не умеет лепить из глины.
Мнимый искусник достался сгустку
первородной материи,
годной для чего-то иного.
Мокну, превращаясь опять в первородность.
Родина - руки мастера непригодного.
Родителей, говорят, не выбирают.
По раю ползают и летают
бумажные, деревянные, глиняные изделия.
С тем ли я мастером связана - мне ль решать?
Не скажу - прощай.
Не оглядываюсь, жду его впереди
с новыми пожеланиями рукам неуверенным.
Дерево в центре рая
запахло хвоей и фруктами,
распушило колючесть, назвалось елью.
Целью моею стало -
повиснуть на нём игрушкой папье-маше...
Слышит ли,
вдохновляется ли родной мастер
клеем, бумажной пастой?
Всё, что птицы склевать не успели,
уложилось легко в решето.
По дорогам помчались недели.
Придержать резвый бег? Ни за что!
Безлошадным бродяжим весельем
смотрим мы на волшебный восход.
То синеет, то густо краснеет,
украшая для нас небосвод.
Перепутья расправили крылья,
улетая в иные миры.
Всё, что не было, выросло былью,
принимая от жизни дары.
Кувыркаются в небе барашки,
и готовы спуститься дождём.
Передышка. Пьём кофе из чашек.
Ничего, мы грозу переждём.
Зову переменчивый ветер
в навязанную обстановку
осенних фантазий. Заметен
прощальный кивок солнцепёку
на фоне синеющей бездны
небес, а пути листопадов
понятны, полёты известны...
И осень, войдя в икебану,
украсит собой дальний угол
вселенной моей. Ей не стану
мешать возносить к небу дуги
ветвей, прятать в листьевой стае
засохшие ягоды, розы...
Жизнь светится и в закулисье,
где нет ни жары, ни морозов,
ни вечно кочующих чисел.
Смахнёт переменчивый ветер
пыльцу с золотой икебаны -
прощальный привет... На примете
есть много миров безымянных.
Обнуляется в белом былое,
превращаясь в прозрачную точку.
На молочности времени - двое...
Первый день декабря непорочен.
Ты назвал пустотой неизвестность.
Я увидела в ней дух свободы.
В многоцветии душно и тесно,
незаметна воздушность восходов.
Паруса под ногами и в небе.
Может, ангелы крылья раскрыли,
или белый возносится лебедь
в глубину обнулений... Иными
мы предстали на фоне бесцветья.
Новый день захотели раскрасить.
Слово к слову, вопросы к ответам...
и восход облекается в красный.
Слетают вниз снежинки-почтальоны
и превращают в дождь немые письма.
Рисую новый снег на чистом фоне
начала января, вне реализма.
Засеребрилось дерево надежды,
что для меня не чудо, и не ново.
Мой дух спокоен, твой - горит мятежно...
и потому дождями стало слово.
Рисую снова снег. В нём заморожу
узоры счастья, избежав капели.
И письма падают в твои ладоши...
Успеешь прочитать их до апреля.
Пять утра. Луна слегка остыла.
Час восхода я не тороплю.
Ветерок в лицо подул... Не ты ли
мне прислал цветок с далёких клумб?
Словно принц на маленькой планете
я любуюсь им, но алый цвет
день подхватит в жаркой эстафете,
передав закату силуэт
моего цветка. Прохлада снова
проберётся на луну тайком.
Пять утра... Твоё мне нужно слово -
завтра будешь тем же ветерком.
Я строю планы. На ладони
рисую линии, углы...
Играет солнце в плоском доме,
пытаясь небо округлить,
разгладить свитые дороги
и вывести меня на свет
протуберанцами поджогов,
нарисовать иной сюжет.
Мгновенно я меняю планы
на отражение атак.
Ладонь сжимается упрямо
и превращается в кулак.
Поезда, говорят, не ездят,
и автобусы пеши ходят.
Стимул двигаться неизвестен.
Может, веянье странной моды?
Пароходы умеют плавать,
но решили ходить, похоже...
Водоплавающий - вне правил.
И колёсный вне правил тоже.
Облака, говорят, летают,
не имея воздушных крыльев.
Наблюдая за белой стаей,
утверждаем - они поплыли!
О полётах и змей наслышан.
Вырываясь из рук мальчишки,
к небесам потянулся, выше...
Тот, кто ползает, не обижен.
Осенние чувства непрочны
на сорванных листьях заката.
Стремителен мысленный почерк
на всём, что бывает крылато.
Плетутся ночные полотна
из нитей дневных настроений.
Слетаются звёзды бессчётно
к подножию Кассиопеи.
Твой сон устремляется следом.
Пройдя пограничные тени,
летит по воздушным проспектам
до новой волнующей темы -
к основе-основ сновидений.
Закатами путь укорочен.
Прекрасная Кассиопея
желает тебе доброй ночи.
Плоский минус превратится в плюс
и по-птичьи в небо вознесётся,
покидая горизонта шлюз,
если вдруг захочет видеть солнце.
За лучами вытянется вверх,
любопытством чудным наполняясь,
и вольётся в пламенный рассвет,
где царит материя иная.
Озарится солнечным огнём
и почувствует в себе объёмность.
Вместо плюса крест возникнет в нём,
как цена стремительным подъёмам.
Не может быть север без юга,
и запад стремится к востоку
по контуру вечного круга.
Начало летит к эпилогу,
к моменту слепых обнулений,
и капсулу жизни находит
на водах, где плавает лебедь.
Чуть позже пойдут пароходы,
и небо согнут самолёты,
в дугу округляя масштабы.
Всё меньше и меньше свободы.
Всё больше на душах царапин.
Не будет без севера юга,
и ты без меня невозможен,
но с контура вечного круга
взлететь лебедино не можешь.
Люблю в тебе несказанное слово,
таинственную нераскрытость фраз.
За яркой вспышкой - незвучанье грома,
и бури раздраженье... не сейчас.
Блуждаю я по мысленным проспектам,
поэтов дальних слыша голоса:
"ночная улица, фонарь, аптека"...
Неона свет бросается в глаза.
Твою боготворю несовременность,
звучание мелодий прошлых лет.
В них звуков переливы совершенны.
Гармония во всём, подвоха нет.
Туманами слегка прикрыта тайна,
которую пытаюсь разгадать.
Люблю я всё в тебе и не случайно
блуждаю по проспектам наугад.
Лёгкий дождик умыл дороги,
зеркалами улёгся в ниши.
Отразились в них полубоги,
небеса притянув поближе.
Облака разместились в лужах,
потолкавшись слегка боками.
Птицы, зеркало обнаружив,
закружились между мирами.
Небо выгнулось сонной кошкой
и зевнуло. Пора быть утру.
Воробьям кто-то бросил крошек,
небо в лужицах сделав мутным.
По следам голубой пантеры
и на голос, зовущий с крыши,
вышло солнце, подняв портьеру...
По-весеннему светит, дышит.
Ты думаешь звёзды - подарок богов
и смотришь на небо с надеждой.
Но если в них нет ничего твоего,
то вьюгой покроются снежной
алмазные россыпи светлых миров,
в которых тебе не явиться
и не собирать на пути серебро...
И всё же дождёшься визита
разумных богов в янтаре летних дней.
Три месяца - три посещенья.
Ты будешь доволен подарком втройне
и не пожелаешь обмена
тепла на сияние вечного льда,
на чуждые звёздные дали.
Зимою дороги ведут в никуда...
и те, кто ушёл, снегом стали.
Лапами мягкими перебирая,
носом прохладным ныряя в сугробы,
прячет морковку под ёлочкой зая -
вкусный подарок для некой особы.
И медвежонок припрятал бочонок
с мёдом, вернее - лишь с тем, что осталось.
Ёлка вздохнула в ответ обречённо
и промолчала, гостинцы считая.
Белую косточку тащит волчище,
ленточкой алой украсив подарок.
Он расстаётся с любимейшей пищей,
ради девчонки нарушив порядок.
Юная леди проснётся январским
утром с лучистой улыбкой на губках,
и, протерев полусонные глазки,
спросит у ёлки - где новая кукла?
(верлибр)
Наивность не порок.
Но на пороге
топчутся разные
честные-нечестные.
Поди разбери...
А разбирать нечем.
Опытность говорит - не верь,
верь - говорит неопытность.
Кого слушать?
И тогда - вот вам дверь
и порог,
и с вами Бог,
разбирающийся в честности как никто,
просеивающий через решето всех,
наивного тоже.
О Боже,
и он за порогом!
Значит, порок всё же...
Небу гордиться нечем, если не встанет солнце,
если заменят свечи свет золотых эмоций.
Солнцу гордиться нечем, если исчезнет небо.
Птицы не защебечут радостно и волшебно.
Свежим лимоном пахнет хитрая суть мелиссы.
Мёдом не станет сахар, как бы им не гордились.
Тучи дождём гордятся - пользой лимонной роще.
В мире фальсификаций ливень реально мощен.
Над туманом возвысились горы.
Скоро спустятся росами вниз
и откроют простор кругозору
за таинственной тенью кулис.
Море плещется, крутит воронки
и жемчужины сносит к ногам.
Под камнями укрылись дороги,
доверять не желая шагам.
День распахнут. Владычествуй, властвуй!
Ни одной не исчезнет версты.
Предоставлено утро контрастам
и фортуне земной щедроты.
Конь летит над сияющей бездной
и несёт на себе седока.
Как легко, поднебесно, чудесно!
И душа, словно мир, широка...
Поднимая песчаную бурю
над пустыней своих размышлений,
я глаза неприкрытые щурю
и разглядываю светотени.
Миллионы прозрачных песчинок -
чьи-то мысли. Крупинками кварца
стали после побед и ошибок
и у ног уложились скитальца.
Тихо шепчут о скалах и море,
о величии бывшего мира.
И в ладонь умещаются горы,
между пальцев скользя кашемиром.
На мгновение время вернулось
с миражами летучих голландцев.
И свободно дрейфуют акулы,
прежде чем стать подобием кварца.
Вдыхая утро, тянется к рассвету
подсолнух мой. Но солнце не встаёт.
Сравнялся мир, прошлась туманом ретушь
по всем неровностям, сказав - моё!
Я растерялась. В дымке однородной
не отличить - где небо, где земля...
Откуда ждать заветного восхода?
Что ж, наугад придётся ковылять
по неизвестным тропам... Полутени
нарисовали серой краской жизнь.
Вдруг из среды сомнительных растений
подсолнух ярко вспыхнул: - Подожди,
пусть я цветок, но копия светила,
а в лепестках - лучистые огни,
в которых и восток, и свет, и сила...
Рассеять мглу нетрудно мне, иди!
Берёза русская - французской шлёт поклон,
для ветра северного почту собирая.
Потом войдёт неторопливо в зимний сон,
где жизнь продолжится незримая, иная.
Приснится стройной белостволице Париж
и площадь шумная у арки Шарля Голля.
Над Елисейскими полями пролетит
эфирным духом и рассмотрит древний город.
Услышит музыку, попробует вино
неповторимое, природы терруара.
И над аллеей Авеню вспорхнёт легко,
как будто не было корней, всю жизнь летала...
А русский ветер, как послушный скороход,
доставит почту для француженки берёзки.
Придя в восторг от приключенческих красот,
изобразит на небесах свой вензель броский.
Промчится зимний сон, оставив светлый след
на сарафане белостволицы России.
Она проснётся, прочитает - "tout est bon"...
"Всё хорошо" - переведётся небом синим.
Помнит небо и будет помнить
как скитальцами стали люди,
наблюдая их вечный поиск
синей птицы. Суровы судьи.
Символ счастья летает где-то,
не заботясь о горемычных,
в бесконечных потоках света
и фантазиях чисто птичьих.
Вдохновение и удачу
дарит тем, кто живёт в эдеме,
и не слышит земного плача.
Наблюдает ли счастье время?...
Но скитальцы упорно верят,
что прощения час наступит.
Синь проявится в атмосфере
под ответственность новых судей.
И в котомке хранят крупицы
от засохшего каравая
для кормления синей птицы,
что покинет богатство рая.
Ночь надвинулась. Звёзды разбросаны,
собираются нехотя в гроздья.
Млечный путь воспарил над утёсами,
ожидая серьёзную гостью.
На лозе темноты мир качается.
Виноградная тема в зените.
В многоточии звёзд - умолчание
о грядущей поре винопитий.
Август ценит мгновения летние,
урожай проверяя на спелость.
Не согласен с постом и диетами -
всё полезно, что в небе созрело.
На подходе Большая Медведица,
держит ковш в неустойчивых лапах.
Несерьёзно, улыбчиво светится:
- Подскажите, где северо-запад?
Тучи грозно над парком проносятся,
задевая деревья и лавочки.
Пахнет дождиком и абрикосами.
Наблюдаю парение ласточек.
Я стою у окна, вижу образы
и намёки на некие абрисы.
Продлеваю прозрачные борозды...
на стекле появляется парусник.
Но меняю в нём тонкие контуры...
и корабль превращается в лавочку.
Возмутились полотна оконные
и закрыли портал, лишь оставили
мне дорожку от ливня. Не мешкая,
растираю дождинки последние
и закручиваю их сердечками -
для сидящих на лавке послание.
Ты последний из племени верных.
Держишь память веков на плечах.
Каждый шаг на счету, не потерян.
Смотришь вдаль и умеешь молчать.
Укрывается скрученный ветер
в непокорных твоих волосах.
Не воздушный, такой же - последний,
потерявший навек небеса.
На пути между домом и римом
постараюсь и я к вам примкнуть.
"Все дороги ведут...", значит, мимо
не пройду. Однозначен маршрут.
И похоже, что нас только трое -
ты да я, да сквозняк-интриган.
Где-то город, возможно, построен
для последних своих могикан.
Представь халву... реально станет сладко.
Теперь лимон... почувствуй кислоту.
У помыслов особые повадки -
не исчезают сразу в пустоту,
а лепят из представленного форму
и запах виртуальный, даже вкус.
Не соблюдают правила и нормы,
из минуса идут в реальный плюс.
Фантазии являются немедля
и предстают наглядно во плоти.
Не колдовство, не нашептала ведьма...
Ты сам себе обман, как ни крути.
Водевиль или мелодрама?
В закулисье готов сюрприз.
Театральная панорама
расширяется и творит
на открывшихся горизонтах
дополнительные миры,
изощряется... но зевота
возникает в момент игры.
Высыхают на лицах слёзы,
пропадает куда-то смех.
Надоедливо, несерьёзно...
Пресыщения феномен.
Заскучали мужчины, дамы,
всё известно, ведь, наперёд.
Не в чести ныне мелодрама...
водевильный пошёл народ.
Ты меня прочитай между строк.
Я давно в этих тесных трущобах
обитаю. Хотелось ещё бы
в них пожить, но кончается срок.
Мне пора выходить на простор
из привычно назойливых рамок
в мир ошибок, просчётов, помарок -
добавлять свой лепечущий вздор.
Ты меня прочитай. Там ещё
нахожусь, собирая вещички:
безрассудство, характер, привычки,
ставя в рамку вчерашний зачёт.
И настраиваю камертон
на волнующий звук дальних песен.
Но когда-то и новый мир тесным
неминуемо станет. Закон.
Так успей прочитать до того,
как закончится ласковый лепет,
незачётный. Он великолепен,
и услышан одним лишь тобой.
приятно
уютно и простенько
ни колко ни шатко
ни ровненько
без перееданья
ни толстенько
без царских нарядов
ни голенько
приятно
в прелестном халатике
за столик усесться
без скатерти
картошка в мундире
салатики
вкусны и волшебны
у маменьки
Приглашаю жёлтый цвет на рандеву,
и к подножию светила преклоняю
всю палитру красок. Я в песках живу,
ухватившись за иллюзии корнями.
Не пугает бурь песчаных фейерверк
и зыбучие пустынные бермуды.
Прорастаю в глубину из века в век,
находя себе питание подспудно.
Где реальность, а где вымысел... никто
не подскажет. Нет здесь утверждений.
Серость пыли вижу яркой, золотой,
и сияние на месте тусклой тени.
Терпеливый и надёжный саксаул
доверяет шарлатанству бутафорий.
Принимая ненадёжную судьбу,
бесконечно углубляет в почву корни.
О себе подумаю потом.
Возведу дворцы на светлой грусти.
Где проеду, где пройдусь пешком...
Ничего апрель мой не упустит.
Ночь темна. Не сбросить со счетов
тень судьбы, но воздух в ней прозрачен.
Он похож на стаи пузырьков
(не пустых), и каждый что-то значит.
День мятежен, полон суеты,
по проспектам городским кружит.
Ближе к ночи выгнутся мосты
над рекой, желая пропустить
наш корабль. Плыви мечта, плыви!
Даль прозрачна, нет в ней темноты.
Берегам искрящейся Невы
фонари нужны для красоты.
Озарённость... Даже дно реки
для ночей - источник серебра.
Север свят и солнцу вопреки
много света в нём, а ночь бела.
В предрассветный твой сон попадаю...
Не случаен момент волшебства.
Собираясь в беззвучную стаю,
улетают куда-то слова.
Ненавязчивым облаком лёгким
я плыву над загадкой души.
Гул проснувшихся улиц далёкий
заставляет меня поспешить.
Тороплюсь рассмотреть океан твой,
отразиться в его бирюзе,
на вершине горы-великана
постоять... Всё возможно во сне.
Подступившей грозе сделать вызов,
стрелы-молнии в сети поймав,
И пока не закончилась "виза"
раскрутить, разобрать, растрепать...
Ты проснёшься не помня о буре.
Промелькнёт тень моя в зеркалах.
Присмотревшись к небесной лазури,
догадаешься - я здесь была.