Я проснулся в девять без причины - тело само решило, что хватит. Двадцать лет будильник был богом. Теперь бог уволился по собственному.
За окном воскресенье делало своё - голуби искали, чья-то собака срала, церковь - вдалеке. Город не знал, что мне шестьдесят три и что я лежу и считаю трещины в потолке. Собака доделала и ушла по следу.
Трещин в потолке - семь. Это больше чем я думал. Это меньше чем я заслужил.
Встал. Поставил чайник. Чайник закипел быстро - ему не надо было ни на кого оглядываться. Я позавидовал чайнику.
Позвонить было некому - не потому, что никого нет, а потому что воскресенье в девять мир еще не проявился, и любая связь кажется подделкой.
Я сел у окна. Собака внизу нашла что искала. Голуби не нашли. Церковь звонила - бом, бом, бом - двенадцать ударов "Достойно есть" для кого-то другого.
Чай остывал. Я не торопил.
Вот оно, - подумалось, - новый размер - безразмерный. Просто - другой.
Наверное, в каждом городе существуют женщины, добиваться которых бессмысленно. Не потому, что у них кто-то есть. И не потому, что никого нет. Просто они не участвуют в этом виде человеческой деятельности.
Мой роман с одной из них закончился раньше, чем начался. Она отвергла его так спокойно, словно возвращала официанту блюдо, которое не заказывала.
Поэтому я пил в баре с одинокой лесбиянкой.
Она гладила меня по голове.
Иногда обнимала.
Иногда целовала в висок.
Со стороны мы выглядели как две потерявшиеся формы нежности, случайно найденные в одном ящике.
-- Ты правда считаешь, что такие никому не дают? -- спросил я.
Она ничего не ответила.
Через час выяснилось, что мы просто по-разному понимаем одиночество.
Мне казалось: одиноко, когда никто не даёт.
Ей казалось: одиноко, когда некому дать.
Утром я проснулся в чужой квартире без мебели
Кофе остывал в двух чашках.
На полу под пледом спала, видимо, другая лесбиянка.
Моя вчерашняя собутыльница сидела напротив и смотрела в кофе.
Не на меня.
Именно в кофе.
Будто там происходило что-то важное.
Пенка уже осела. На поверхности плавал коричневый остров.
В детстве я видел такие же на школьных картах мира.
-- Ты даже не спросишь, как меня зовут? - сказала она.
-- А ты всё равно не скажешь.
Она кивнула.
Словно мы оба только что правильно решили задачу.
На столе лежали зАпонки.
Мои.
Видимо, вчера я аккуратно снял их перед тем как лечь на пол с двумя лесбиянкам
Странная судьба для двух маленьких металлических предметов.
Она взяла и стала крутить одну зАпонку между пальцами.
Я смотрел.
Иногда человеку кажется, что он наблюдает женщину.
На самом деле он наблюдает собственную невозможность её понять.
Кофе окончательно остыл.
ЗАпонка перестала вращаться.
Лесбиянка на полу перевернулась на другой бок.
В комнате что-то закончилось.
Не отношения.
Для отношений требуется хотя бы намерение.
Скорее временное соглашение между двумя одиночествами.
Я нашёл куртку.
Она бросила её через комнату.
Куртка упала на спящую женщину.
Та даже не проснулась.
Наверное, это была самая здоровая реакция из всех присутствующих.
У двери я обернулся.
Она сидела неподвижно.
ЗАпонка лежала рядом с чашкой.
Мне вдруг показалось, что прошедшая ночь вообще не нарушила никаких правил.
Чтобы нарушить правило, нужно верить в него.
А мы просто использовали их как мебель.
На улице шёл мелкий снег.
Из тех осадков, которые не падают, а как будто медленно отменяют видимость.
Я закурил.
И только тогда понял, что был неправ.
Одиноко не тогда, когда никто не даёт.
Одиноко тогда, когда после всего произошедшего в комнате по-прежнему никого нет.